СВОБОДНАЯ ФОРА Credo quia absurdum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » СВОБОДНАЯ ФОРА Credo quia absurdum » Старые темы » Пилпул (Pilpul) - Хуцпа нон-стоп


Пилпул (Pilpul) - Хуцпа нон-стоп

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

В ешивах жидам преподают ПИЛЬПУЛИЗМ,
что есть аргументированно врать без остановки...
с самого раннего детства раввины учат жидят искусству  доказывать, что
черное - это белое, а белое - это черное,
правое - это левое и левое - это правое,
хорошо - это плохо, а плохо - это хорошо,
добро - это зло, а зло - это добро... и т.д.

и так бесконечное количество раз в любую сторону
очень веселая игра для детей,
а особенно преуспевающие потом обязательно попадают в политики
http://ic.pics.livejournal.com/herok_toporik/26582183/119468/119468_original.jpg
“дух Талмуда”, можно пояснить на примере, приведенном Владимиром Далем: если в Торе написано “Бог дал вам закон и живите по нему”, то Талмуд комментирует это место так: “Бог дал закон, чтобы жить по нему, а не чтобы умереть, - следовательно при надобности можно его нарушать”. Такой способ рассуждения имеет специальное название - «пильпулизм».

введите сей термин в круг своих понятий

Пильпулизм (пилпул) - подмена понятий и словесная эквилибристика, талмудическая логика, когда с двух(трех) прямо противоположных тезисов доказывается, что Закон (Талмуда) правильный. Ему посвящено множество уроков в еврейской школе. Что такое “дух Талмуда”, можно пояснить на примере, приведенном Владимиром Далем: если в Торе написано “Бог дал вам закон и живите по нему”, то Талмуд комментирует это место так: “Бог дал закон, чтобы жить по нему, а не чтобы умереть, - следовательно при надобности можно его нарушать”. Такой способ рассуждения имеет специальное название - «пильпулизм».

Пильпулизм является прекрасным примером левополушарной логики, которой можно “объяснить” все что угодно. Обычно интуитивное правое полушарие безошибочно указывает нам, где истина, а где ложь (это свойство ориентировки называется “совестью”), а у людей с доминантой левого полушария этот неформальный критерий подавлен, и они с легкостью поддаются логической агитации, пропаганде и воздействию средств массовой информации.

Электронная Еврейская Энциклопедия пишет, что "Мастера пилпула, выдвигая собственные аргументы, при этом всегда опирались на авторитет традиции; приверженцы традиционного толкования текстов выступали против мастеров пилпула, дерзкая оригинальность которых грозила увести от истины и здравого смысла (Эр. 90а). Весь современный еврейский пильпулизм основывается на одной-единственной фразе из Талмуда, которая гласит: "Если раввин заявляет тебе, что твоя правая рука есть левая, а левая - правая, надо придавать веру его словам". Дуглас Рид в своём классическом труде, посвящённом еврейскому вопросу "Спор о Сионе" следующим образом описывает пильпулизм: "Около 900 года по Р.Х., как пишет Кастейн, "обсуждение Талмуда и религиозных догм стали допускаться". Внешне это выглядело, как нечто противоположное самой догме, которая, как известно, не разрешала изменять в писаниях раввинов ни одной запятой, а равно и не допускала ни малейших сомнений в ее божественном источнике на горе Синай.

Открытая дискуссия очистила бы гетто как свежий ветер, но если бы подобное намерение действительно существовало, то ни Маймонид, ни Спиноза не подверглись бы преследованию. Все ограничилось тем, что в синагогах и школах был разрешен особый вид диалектических прений, имевших целью еще больше укрепить здание Закона. Участникам диспута разрешалось доказывать, что в пределах Талмуда все было законно и разрешено. Один из спорщиков выдвигал один тезис, другой отстаивал прямо противоположный, оба доказывая правильность Закона в обоих случаях.

Такая система объясняет ту непонятную для нееврейских умов ловкость, с которой сионисты умеют оправдывать у себя то, что они порицают у других. Спорщик, натасканный в пильпулизме, легко докажет справедливость иудейского закона, требующего превращения нееврейских слуг в рабов, в то время, как римские законы, запрещавшие порабощение христиан их еврейскими хозяевами, будут представлены, как "преследование" евреев. Таким же методом иудейское запрещение смешанных браков будет охарактеризовано, как "добровольное разобщение", а аналогичные запреты со стороны христиан превратятся в "дискриминацию, основанную на предубеждении" (по терминологии Кастейна): избиение арабов с точки зрения иудейского закона, разумеется, допустимо, а избиение евреев - преступление по любому закону".

0

2

http://ic.pics.livejournal.com/pr0letary/44841781/175301/175301_original.jpg

Одну книгу, даже самую толстую -
нельзя учить всю жизнь.
Так чем же там они
в своих ешивах занимаются,
эти сатанисты?
Так - учатся же ж пакостям!
Как именно можно вывернуть мысль наизнанку,
чтобы пакость получилась.

Вместе с нами столкнувшиеся с этой заразой
национал-социалисты Германии
совершенно правильно утверждали,
что спорить с талмудеем-сатанистом глупо.
Ведь вы пытаетесь найти истину в споре,
а у них совсем другая задача,
отношения к истине не имеющая.
Их задача - запутать вас, завести в болото.
И всем этим базарным трюкам
они учат своих невинных детишек
с самых ранних лет.
Так что - честных талмудеев в природе не бывает.
А за коллективные преступления -
наказания должны быть тоже коллективными!

0

3

Мошенник - живущий по закону Моше-Моисея

0

4

каклаеврейсо...


— Не договорились, а условились, — сказала мне Зинаида Шаховская.

— У всех советских людей это ужасное слово. Я запрещаю вам говорить «договорились». Пушкин так ведь не говорил. Вот вы филолог, ну-ка, скажите, как заканчивается «Разговор книгопродавца с поэтом»? «Вот вам моя рукопись. Условимся».

— Больше не буду, Зинаида Алексеевна.

— И потом: никогда не называйте меня княгиней. Я — княжна. Княжна Шаховская. Запомнили?

Мы долго беседовали в тот вечер, в конце 1988 года. Я был первый раз в Париже, да и заграницей, по существу, впервые, но почему-то казалось, что все здесь удивительно просто и непременно получится. Жить только было негде и не на что.

Однако сперва полагалось задержаться на интеллигентном. Поговорили о Набокове — и мне тут же вручили на память роман «Дар» с пометками Шаховской-читательницы. На фамилию неведомого тогда поэта Виктора Мамченко я отреагировал почтительной мимикой — и был тут же осчастливлен первым сборником его стихов. А уж когда я подсказал Зинаиде Алексеевне точное заглавие романа Сергея Шаршуна — «Путешествие к истокам отцовской крови», — за неделю до отъезда услышанное в случайном московском разговоре, изумлению не было границ.

— Послушайте, ну как вы можете знать об этой книге? Это же неизданный роман...

Не помню, как я выворачивался, но разговор плавно перешел к теме ночлега. Шаховская уходила куда-то в соседнюю комнату, прикрывала дверь, кому-то телефонировала, конспиративно переходя на приглушенный французский (знание Шаршуна она приняла с изумлением, но покорностью, а допустить, что можно разбирать по-французски, никогда не бывав в Париже, было выше ее понимания). В общем, к минуте ее торжествующего возвращения, я уже знал, что буду жить в шикарном месте.

— Вас примет у себя княгиня Голицына. Будьте предупредительны. Ей девяносто два, хотя она до сих пор управляет своим «Ягуаром». Она в эмиграции одна из самых богатых. По утрам от вас потребуется только одно — занимать ее беседами во время завтрака. В остальное время делайте, что хотите.

Княгиня Голицына жила в одном из лучших мест — на авеню Виктора Гюго. И не слишком шумно, и с балкона — вид на близкую Триумфальную арку в ракурсе труа кар.

Подъезд показался мне истинно княжеским. Мягко заваливаясь, подобно брюлловским кумирам, на зарешеченную стеклянную входную дверь, вы попадали в каменисто-зеркальные чертоги и, дико стыдясь своей ужасной обуви, шли по каким-то сахарно-чистым плитам к чугунно-ажурному лифту времен Аполлинера, где дубовые панели кабины пахли почему-то ванильной лыжной мазью и тросы гудели не громче полуденного шмеля. Несомненно, так и должна была жить семисотлетняя вдова сказочного князя Гвидона.

Быстро, впрочем, выяснилось, что таких подъездов и лифтов в Париже — каждый второй, но у Голицыной лифт на шестом этаже открывался прямо в квартиру, где при входе стоял швейцар — не скажу, что арап, но в ливрее. Приняв мою гордую советскую поклажу, он предложил мне следовать за ним — по беззвучным коврам, мимо буколических гобеленов и робких наяд с нетрудовыми мраморными ягодицами.

Я был поселен в светелке «с ванной, фонтаном и садом», подогревающимся полом и бархатными стенами. По утрам мы беседовали с княгиней о парижской жизни, в которой меня особенно интересовали русские, а вот их-то Голицына почти и не знала.

— Они все ненавидят меня. Как за что? За мое богатство. Но я же не могу помочь всем. Мир вообще становится таким злым, вы не находите?

Слуга при моем появлении к завтраку отодвигал стул и потом умело вдвигал его мне под зад. Справлялся, чай готовить или кофе, и отпахивал серебряные колпаки с широченных пустынных тарелок, украшенных в самой середине плевочком какого-то тепловатого парфэ.

Княгиня исповедовала философию непереедания. Я стоически разделял ее взгляды, зная, что через полчаса меня у входа в метро ждет двойной горячий блин жамбон-фромаж и жизнь примет счастливые очертания. И, клянусь площадью Этуаль, я вовсе не желал княгине красного петуха.

Проклятье! Она спозаранку изволила кушать свой кофий.
Возвращался я поздно, нагруженный непрестижными китайскими сумками (которые у нас в то время еще вызывали одобрительное цоканье вокзальных конессеров), но челяди в квартире уже не было, а барыня сухим богомолом тихо внимала телевизору, так что проникал я к себе незамеченным.

Заперев дверь, я выкладывал из сумок свое богатство — десятки эмигрантских книжек, которые удавалось отыскать за день. Париж четвертьвековой давности смеясь расставался со своим русским прошлым. Мои поездки в конце 80-х и начале 90-х пришлись на время краткой и пылкой веры в радостные российские перемены. Кому нужен был эмигрантский хлам!

Он нужен был мне. Я чах над этим непрочитанным златом, изумлялся именам, заглавиям, шрифтам. Воображал счастливую библиографическую апоплексию ленинградских друзей. А бесплатная раздача слонов! Я ведь слышал еще до отъезда, что можно прийти в какой-то эмигрантский магазин и приглушенным голосом сознаться, что ты — «оттуда» (а то не видно!), и попросить несколько книг в подарок. Но чтобы существовали специальные конторы, выдающие эмигрантские издания бесплатно, в любом количестве, такого не могло присниться ни в одном антисоветском сне.

Мечта идиота сбывалась. Пять «ГУЛагов», полдюжины Геллер-Некричей, десяток «Чудесных жизней Иосифа Бальзамо» Михаила Кузмина!

День ото дня я стал наглеть. Утолив — и так легко — свой первый книжный голод, я хотел жить дальше, хотел знакомиться с людьми, гулять по этому божественному городу. Для чего я пропадаю здесь, в разговорах с этим чучелом гороховым, завтрак которой начинается только в 11 и длится часа полтора! Мы уже все обсудили, я больше не хотел объяснять, чем отличается Горбачев от Лигачева и Ленин от Сталина. Бежать!

И я нашел себе неожиданное пристанище: мне предложили выгуливать собаку профессора Эткинда. Да лучше я буду обходить закаканные куртины Дефанса, чем внимать дипломатическим перипетиям чьего-то тосканского родственника. Целый день буду болтаться по городу, а возвращаться в княжеские чертоги — лишь на быструю ночевку.

Несколько дней мне это сходило с рук, но вот в очередной раз в семь утра с легкой сумкой наготове я шел через гостиную. Проклятье! Она спозаранку изволила кушать свой кофий. Пришлось подчиниться, рассыпчато лгать и интересоваться деталями ее судьбы. Но, по крайней мере, в то утро я был вознагражден, потому что строгая княгиня неожиданно рассказала мне по-настоящему человеческую историю.

В 1917 году жила она с мужем в Петербурге на Большой Монетной улице (так это рядом со мной, подумал я, на Петроградской стороне). Муж работал в американском посольстве, а она — если не было театра или приема — ждала его вечерами к ужину.

Так было и вечером 26 октября. Но мужа все не было. Приготовив все необходимое на столе и прикрыв блюда вот такими же серебряными колпаками, голицынская прислуга отпросилась. Княгине было неуютно одной, и она, накинув шубку, вышла из мужнина особняка и побрела по улице. Это недалеко от проспекта. Да, Каменноостровского.

И тут вдруг сзади начали стрелять. Пришлось отходить дальше, заворачивать за угол — на проспект, но поскольку хлопки не смолкали, она все удалялась и удалялась от дома. По улицам в те дни разгуливали крайне подозрительные личности, и княгиня почла за благоразумие взять извозчика и отправиться от греха подальше — к мужу в посольство.

Ну, что было дальше, известно. Муж был заподозрен в контрреволюционном заговоре, они прожили в посольском здании несколько недель, после чего им удалось бежать из города, долго пробираться на юг и весною 1918 года переходить персидскую границу.

С тех пор вот уже семьдесят лет она живет в Париже. А ужин? А ужин так и остался там на столе.

Я собирался уходить, у меня были разнообразные планы и встречи. Но не мог же я не ответить ей, что в том самом особняке, откуда она так исторически вышла, давно уже не те интерьеры, что там теперь ЗАГС Петроградского района, и в этом ЗАГСе я в свои 19 женился.

Мы заговорили о городском облике, о коммунальных квартирах, о Шариковых и Швондерах, обо всем том, что понятно без слов и чего никакими словами русский путешественник не опишет престарелой беглянке-княгине.

Она слушала меня и временами, как сказал бы Бестужев-Марлинский, некое подобие улыбки слабо озаряло ее скопческий рот. Но и такую ее нельзя было не полюбить.

Дня через два, вернувшись по обыкновению за полночь, я увидел в коридоре средних лет португальца, служившего у Голицыной по хозяйству. Прежде молчаливый и почтительный, он на этот раз резко и без всяких манер велел мне идти ночевать не в мою бархатную светелку, а в чулан под лестницей, куда были уже перетащены все мои книги и где на простецкий топчан был брошен какой-то комковатый тюфяк.

На вопрос, что все это значит, португалец ответил, что так распорядилась мадам и что завтра с утра моего духу не должно было остаться в этом доме. Безобразная комедия, как я ни ломал голову, объяснению не поддавалась. Я сидел на тюфяке и с рассеянной тупостью смотрел в стенку. Свихнулась она, что ли, эта старая образина?

Через полчаса в чулан постучалась жена португальца, состоявшая при кухне, и молча протянула мне завернутый сэндвич. Жилину от Костылина, подумал я.

В два часа ночи со всем барахлом такси привезло меня в Дефанс. Пес был молчалив и радушен.

— И где вы теперь устроились? — хитро и грассируя спросила меня Шаховская через неделю.

Я рассказал про собаку Эткинда и про то, как странно все получилось.

— Ничего странного. — Зинаида Алексеевна посмотрела на меня отечески.

— Вы просто дурак. Вы же рассказали ей антисемитский анекдот про каких-то там комиссаров.

— Я? Антисемитский?! Начнем с того, что я этого совершенно не помню, мы говорили обо всем на свете. А потом — не дико ли, что княгиня Голицына так болезненно реагирует на всем известную еврейскую хохму?

— Да ведь она еврейка.

— Кто еврейка? Княгиня Голицына?

— Ну да. Я же вам сто раз говорила: надо слушать мои объяснения. Она — княгиня. А княгиня — это жена князя, а не урожденная. Вот я — урожденная княжна Шаховская, потому что мой отец князь Шаховской. А по мужу я — княгиня Малевская-Малевич. А вы, как все советские люди, — серый и невнимательный. Ужинать будете?

http://russlife.ru/everything/blog/read … tisemitom/

0

5

Пасиб, Мачача. Очень понравилось. Даже по ссылке сходила и узнала, что автор - Иван Толстой.

0

6

Анфиса написал(а):

В ешивах жидам преподают ПИЛЬПУЛИЗМ,
что есть аргументированно врать без остановки...
с самого раннего детства раввины учат жидят искусству  доказывать, что
черное - это белое, а белое - это черное,
правое - это левое и левое - это правое,
хорошо - это плохо, а плохо - это хорошо,
добро - это зло, а зло - это добро... и т.д.

и так бесконечное количество раз в любую сторону


Чего то вспомнились мне персонажи форы поткинд и чукча... А еще пустынский (7-40) кто в теме. Но этот ваще профессор.

0


Вы здесь » СВОБОДНАЯ ФОРА Credo quia absurdum » Старые темы » Пилпул (Pilpul) - Хуцпа нон-стоп