СВОБОДНАЯ ФОРА Credo quia absurdum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » СВОБОДНАЯ ФОРА Credo quia absurdum » Политика и не только (текущие темы) » Что такое русская культура


Что такое русская культура

Сообщений 1 страница 20 из 66

1

"...– А ваша духовная культура, – перебил Месяц, – если совсем коротко, заключается в том, чтобы сначала плюнуть в доллар, назвав его ничем не обеспеченной пустотой, а потом немедленно упасть по сравнению с этой пустотой в два с половиной раза. И уже какой век это продолжается – только раньше вместо доллара был Великий Инквизитор, потом эксплуатация человека человеком, потом что-то еще. Я ведь читал вашу классику. Транс-цен-ден-тально, да. Но самое страшное даже не в этом.

– А в чем?

– В том, генерал, что вокруг вашей пучеглазой обменной стрелки постоянно пляшет огромное количество юродивых со свежими оригинальными идеями насчет новой правильной жизни, экономики, культуры и всего прочего. И рулить вашими сбережениями и судьбой в любой момент могут назначить кого угодно из них – по независящим от вас обстоятельствам…!"

В. Пелевин

https://e-libra.ru/read/496260-lampa-ma … onami.html

0

2

Как отмечали СМИ, Пелевин известен тем, что не входит в «литературную тусовку», не появляется на публике, очень редко даёт интервью и предпочитает общение в Интернете[12]. Всё это стало поводом для разных слухов: утверждалось, например, что писателя вообще не существует, а под именем «Пелевин» работает группа авторов или компьютер. Например, Александр Гордон в программе «Закрытый показ» (эфир 17.02.2012) высказал сомнение в самом существовании такого человека, как писатель Пелевин. Однако позже были обнаружены люди, непосредственно знавшие Пелевина: его одноклассники, однокурсники, преподаватели, коллеги[27], а режиссёр Борис Караджев снял документальный фильм «Писатель П. Попытка идентификации», в основе которого лежат рассказы людей, лично знакомых с писателем[28]. В мае 2011 года появилась информация, что Пелевин будет лично присутствовать на церемонии вручения премии «Супер нацбест». Особо отмечалось, что это должно было быть первое появление писателя на публике[29]. Но, вопреки ожиданиям, Пелевин на церемонию не пришёл[30].

Писатель Дмитрий Быков утверждал, что видел Пелевина последний раз 12 лет назад, при этом, где живёт писатель, никто не знает точно, «потому что Пелевин живёт в астрале»

Пелевина не существует. За него пишет коллективный разум из астрала

Отредактировано Шовинист (2019-06-27 14:45:03)

0

3

А вот не разарвать ли тебе песду за такое! Пелевин живёт в каклагермании, в каклагермашьках. Переводится на 50 языков. Запад его сразу забрал к себе - потому что быстро прочухал, что есть кто. Всякая едросня и Дмитрий-быкычи ему нахуй не надо, а путеноиды в  говно мачить. А вот лучшее - мы заберём. Как и всегда забирали.

Это золото. Абсолютно чистое. Пока едросня бегает по майданам.

И посажен в такие условия - ты только пиши. Всё остальное мы тебе дадим. Вот он и пишет.

Ездит, кстати, на велосипеде.

0

4

Maчача написал(а):

А вот не разарвать ли тебе песду за такое! Пелевин живёт в каклагермании, в каклагермашьках. Переводится на 50 языков. Запад его сразу забрал к себе - потому что быстро прочухал, что есть кто. Всякая едросня и Дмитрий-быкычи ему нахуй не надо, а путеноиды в  говно мачить. А вот лучшее - мы заберём. Как и всегда забирали.

Это золото. Абсолютно чистое. Пока едросня бегает по майданам.

И посажен в такие условия - ты только пиши. Всё остальное мы тебе дадим. Вот он и пишет.

Ездит, кстати, на велосипеде.


Каклагермашка это гавно . Как и едросня с путеноидами

0

5

И ещё есть одна очень интересная вещь, о которой многие не думают. Ни о самой вещи, ни о её исключительной важности. Я говорю о стиле.

Единство стиля в самых мелких рассказах и больших произведениях - это есть нечто вроде фирменного клейма. Его подделать невозможно.

Хороший пример стиля. Давай Цветочику подсунем другую пельменницу... тьху, блин! Наследницу! Похожую такую, ну прямо не отличить. И скажем, что это её дочь. Маленькие дети, особенно грудные, ведь так похожи друг на друга. Как вы думаете, что выйдет?

То самое и со стилем. Подделать даже не стоит пытаться. Это как человек - только один такой он и есть во всём мире, и повторить нельзя.

0

6

Не подделаешь...
Когда мне ее сразу дали после родов,я не могла налюбоватся ей около двух часов. Потом забрали. И почти сутки я ее не видела. Так получилось...
Но я её узнаю из тысячи...Мне хватило 2 часов,чтобы запомнить её такой на долгие годы.
Даже врачи ,заходя в палату  восхищались ей. А они то перевидали много детей.
Это ангелочек... с ямочками)))

0

7

Вот и у Пелевина - абсолютно неподделываемый стиль. И он один. И он, этот стиль, великолепен. Как и сами книги. Буквально все, без исключения.

В нём нет нескольких людей. Если бы их было несколько авторов, которые пишут вместе, это бы обязательно хромало в отношении стиля, он был бы неровным, неодинаковым, разнородным. И, главное, не везде одинаково хорошим, ярким, искромётным.

А у Пелевина - да, может и есть недостатки. Но только почему его переводят на 50 языков? Даже на датский - ведь это маленький язык. Во всём мире всего 5  миллионов носителей. Нет! Переводят и всё. И плевали на заумные рассуждения разных окололитературных пидоров, которые сами ничего не в состоянии написать.

Вы гордитесь. Новой русской славой. Вместо того, чтобы ковырять в носу.

0

8

Повторю . Никто его в живую не видел . Пелевин рептилоид с Нибиру .

0

9

Есть у нас одно место . Где совершенно бесплатно можно увидеть русскую культуру и не только . Второй этаж и кафе московского дома Книги . Нет там пелевена. Он рептилоид и гуманоид

0

10

Так у вас его и быть не должно. У вас должны быть путеноиды и казладойщеки. Они и есть. Цветочика только жаль... Она единственный нормальный человек.

0

11

http://www.kolobok.us/smiles/standart/mosking.gif

0

12

Maчача написал(а):

"...– А ваша духовная культура, – перебил Месяц, – если совсем коротко, заключается в том, чтобы сначала плюнуть в доллар, назвав его ничем не обеспеченной пустотой, а потом немедленно упасть по сравнению с этой пустотой в два с половиной раза. И уже какой век это продолжается – только раньше вместо доллара был Великий Инквизитор, потом эксплуатация человека человеком, потом что-то еще. Я ведь читал вашу классику. Транс-цен-ден-тально, да. Но самое страшное даже не в этом.

– А в чем?

– В том, генерал, что вокруг вашей пучеглазой обменной стрелки постоянно пляшет огромное количество юродивых со свежими оригинальными идеями насчет новой правильной жизни, экономики, культуры и всего прочего. И рулить вашими сбережениями и судьбой в любой момент могут назначить кого угодно из них – по независящим от вас обстоятельствам…!"

В. Пелевин

https://e-libra.ru/read/496260-lampa-ma … onami.html

Если эта цитата, "культура"  , а не примитивный высер, то я - органист Мачача, Потому, что тоже умею сучить ножками как он.

0

13

Бертон! Задрочу блять нахуй!!!

0

14

Maчача написал(а):

Бертон! Задрочу блять нахуй!!!


Пиз-датская культура, как образеТС?

Ты определись, МАчача , об чем мы говорим, о культуре или о дрочке?
Это -разница! У нас, по крайней мере так считают министр культуры и другие официальные лица
МИнистерства разные ! Культуры и здравоохранения

А Хули

Отредактировано Berton (2019-06-28 18:32:28)

0

15

Ты разве не видишь, что я бессвязно ору, расхлебенив рот по самые завязки?

А всё потому что нада быть культурным. Русским.

0

16

МАчачкин! Ты сейчас что для себя ("Аннушки") играешь? Свои фантазии, или, допустим, Дебюсси?

https://www.youtube.com/watch?time_cont … uvOWP__u-Y

Отредактировано Berton (2019-06-28 19:46:36)

0

17

Да на хрен мне ваше бюсси!! Сасал я в рот, как говоритцо.

0

18

Так ты не веришь? В бздынь-хохло-культурку?

Вот тебе тогда ещё цитата. Про русскую культуру. Все думают, будто построить кинотеатр - это блять культурка. Ну, как это делает Мединский. А на самом деле культурка - это снять хорошее кино.

Думают, будто открыть библиотеку - это блять культурка. А нихуя! Культурка - это когда книгу хорошую написать.

Итак, цитата:

"...Начал разговор Ринат – до сих пор помню его небритую блестящую рожу в тот день.

– «Фуджи И», – сказал он, морщась от кокаина. – Вот почему у Дамиана в названии японская гора, а не «Пик победы», например? И английскими буквами еще.

– У России карма такая, – ответил Юра. – Хоть знаю теперь, как это называть, лысые научили. Вон у Толстого в «Войне и мире», помните? В двенадцатом году, когда Наполеон наступал, в светских салонах вводили штрафы за французскую речь. Тогда сосали у французов. А сейчас отсасываем у англосаксов.

– В каком смысле отсасываем?

– В культурном.

– Ну, это не главное, – махнул рукой Ринат.

– Вот ты не понимаешь, – ответил Юра. – Это как раз самое главное и есть. С культуры все начинается, все вообще. В сорок пятом Германию разбомбили в лоскуты – через десять лет она снова Германия. А мы из Германии все заводы тогда вывезли – и что? Через тридцать лет опять сам знаешь где. Совок при Брежневе, кстати, тоже не крылатыми ракетами заебошили, а джинсами и роком. То есть вепонизированной культуркой. Я тогда уже хорошо соображал, все помню. И сейчас то же самое будет.

– Поживем – увидим, – хмыкнул Ринат.

– Что с нами вообще произошло за последний век в культурном плане? – вопросил Юра. – Революция, Гагарин? Да нет. С ломаного французского перешли на ломаный английский. Потому что русская культура свои жизненные соки и смыслы не из себя производит, как Китай, Америка или Япония, а из других культур подсасывает. Вот как гриб на дереве. И за одобрением тоже за бугор бегает, как в Орду за ярлыком. Петя Первый, упокой его Господи, отрубил все корни – и пересадил. Серьезный был ботаник. С тех пор и прыгаем с ветки на ветку с бомбой в зубах…

– Есть такое, – согласился Ринат. – А все из-за либералов. Они уже два… Нет, три века делают вид, что они такие… блять… культуртрегеры в мантиях. А на самом деле они просто сраные челночники, которые тащат сюда всякое говно с западной барахолки и с безмерным понтом впаривают русскому человеку. И никакие басни Михалкова не помогают. Вот поэтому Дамиан свой стартап по-английски и называет.

– И не он один, – влез я. – Они все латиницей записаны. Я тут список пятидесяти лучших стартапов проглядывал, так по-русски там один «Лесной Дозор». И то потому, что кабаны в лесу иначе не поймут.

– Я их, кстати, не осуждаю, – сказал Юра.

– Кого – кабанов?

– Не кабанов, а стартапы. Если Дамиан себя назовет «Тамбовские опыты», ты к нему в клиенты пойдешь? Или ты? Вот то-то же. Дамиан такое название не из-за либералов взял, Ринат. А из-за тебя самого.

– Юр, да ты на себя посмотри, – завелся Ринат. – У нас семьдесят процентов населения считают Америку врагом. А в любом интернет-СМИ пятьдесят процентов объема – новости про Америку и Голливуд. А какая рядом реклама? Сплошные фотки генетических дегенератов с долларовыми мешками. «Румяные гниды генерируют лиды…» Кто это делает? Кто организует? Это ведь твои СМИ, Юра. Твои! Скажи вот честно, ты им что, команду такую даешь по еврейской линии?

– Да ты одурел, что ли, Ринат! – заорал в ответ Юра. – Я им по еврейской линии только одну команду даю – чтобы они на операционную прибыль выходили. Как – мне все равно. Им же всем рупь цена, этим интернет-СМИ. ЕBIT твою со знаком минус[22]. Купил за рупь, продал за рупь. Потому что сплошной убыток. Одни проблемы. Но если купил по дури, потом просто так уже не сбросишь – политическое дело. Замучаешься пыль глотать, как ты со своим ракетным заводиком.

– Так почему они у тебя про Голливуд все время пишут?

– Во-первых, не только про Голливуд. Еще про то, как весь Запад охуел и обосрался от нашей новой ракеты или там пулемета. Частота упоминаний примерно одинаковая. Там следят, чтобы перемежалось. Пулемет, Голливуд, ракета, Голливуд. Чтобы было как грудинка – сальце, мяско, сальце, мяско. Но следят не из-за политики, а из-за кликов. А во-вторых, про что им еще писать, чтобы на прибыль выйти? Если народ у нас такой? Вата?

– Что значит «вата»? – возмутился Ринат. – Кого ты ватой называешь?

– Я тебе скажу кого. Того, кто сегодня репостит фотки сирийских казачков, а завтра пойдет на голливудское кино про то, как их разбомбили. Ну, может, и не пойдет, но с торрента закачает точно. И это не вчера началось, Ринат, а еще при совке. Когда одним полушарием в Афгане воевали, а другим «Рэмбо» смотрели по видаку. Сейчас просто продолжаем традицию.

– В Америке, кстати, такого не бывает, – сказал я. – Там с полушариями строго. И без всякого ФБР – внешнего принуждения нет, свободная страна. Вопрос патриотизма решается за три миллисекунды на уровне внутреннего парткома шишковидной железы. Человек знает, что иначе его просто на работу не возьмут выше бензоколонки.

Ринат вдумчиво кивнул.

– Вот потому Джон Маккейн и говорил, что Россия – страна-бензоколонка, – сказал он. – Вот именно по этой причине. Потому что везде пятая колонна засела. Людей у нас распустили сильно…

– Распустили или нет, я не знаю, – продолжал Юра, – но Голливуд они смотрят не потому, что мы про него пишем. Это мы про него пишем, потому что они его смотрят…

– Голливуд во всем мире смотрят. И что?

– Вот тебе другой пример, Ринат. Есть этот Донбасс. Как бы неофициальная линия боевого соприкосновения с коварным Западом. И что они там в Донецке устраивают для духовного самовыражения? Фестиваль русскоязычного рэпа. Рэпа! Это как если бы с той стороны подъехали «зеленые береты» на «хаммерах» и организовали конкурс англосаксонских балалаечников. И победитель в боевой бандане сбацал бы «Светит Месяц» под английскую речовку и гордо вывесил на ютуб.

– Рэп во всем мире исполняют, Юра, – ответил Ринат. – Даже в Париже – лично слышал, как негры на французском шпарят. Только у них негры натуральные, а у нас пока что нет. Но если надо будет, завезем. Так что не придумывай про вату, не надо. Нехорошо.

– Вату не я придумываю, Ринат. Я в ящике с ватой пытаюсь бизнес делать. А в ящике не только вата. Там еще стекло и гвозди. И много.

– А ты, Федя, чего молчишь?

– Тут другой вопрос намечается, – ответил я. – Если мы в такой стране живем, где, кроме как про Голливуд, в новостях писать не о чем, зачем нам вообще ракеты?

– Ты, блять, спальню на яхте переделай, – засмеялся Юра, – я тебя тогда послушаю про Голливуд. Кстати, если ты своего Неизвестного все-таки продать решишь, я в очереди первый.

– Чем он тебе так нравится-то? – спросил я.

– Не то чтобы сильно нравится. Просто у меня сын идиот. Кинокритиком решил стать. Я ему эту скульптуру подарить хочу для вдохновения.

– Голливуд Голливудом, но ракеты по-любому нужны, – сказал Ринат. – Слабых бьют.

Юра вздохнул.

– Слабых бьют, это правильно. А сильных вообще нахуй убивают… Вспомни хоть Наполеона, хоть Гитлера.

– Так вы что, – наморщился Ринат, – предлагаете вообще без ракет?

– Дело не в ракетах, – ответил я. – А в том, что ими защищают. У корейцев хоть идеи Чучхе есть, а у нас? Мы что ракетой «Сармат» защищать собираемся? Свое виденье того, кто ебал Дженнифер Лоуренс?

– Спасибо, Федь, – сказал Юра. – Понял, куда ты клонишь, но при идеях я пожить успел. При Дженнифер Лоуренс мне больше нравится.

– А другие страны что защищают? – спросил Ринат.

– Как когда, – ответил я. – Вот я в детстве любил читать про физиков. Был такой американский ученый Роберт Вильсон. В конце шестидесятых он выбивал в конгрессе деньги на ускоритель элементарных частиц. И какой-то сенатор возьми его и спроси: скажите, этот ваш ускоритель позволит усилить обороноспособность страны? Нет, говорит Вильсон, не позволит. Сенатор спрашивает, а зачем тогда? И Вильсон ему отвечает – ускоритель относится к той же категории, что великая поэзия, живопись, скульптура и так далее. Все это ни капли не помогает защищать страну. Но зато делает ее стоящей того, чтобы защищать.

– И че, дали ему денег? – спросил практичный Юра.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Но цитата осталась.

– Если у нас так вопрос поднять, – сказал Юра, – то под эту твою цитату все министерство культуры отоварится. И все, кто с ними в доле, тоже. Вся эта хуета с печатями новые дачи себе построит. Распилят десять бюджетов, а великой поэзии все равно не будет. И ускорителей тоже.

– Да как же не будет, – ответил Ринат. – Как не будет, когда все это уже есть. Ускорители вот отличные – прямо щас нюхаем. Живопись, поэзия, скульптура, кинематограф – тоже есть. Искусство мирового уровня…

Юра вытянул еще одну дорожку.

– Мировой уровень, – сказал он, морщась, – ускорители, статуи… Кинематограф. Увы, Федя, увы. Ничего такого, что стоило бы защищать, в мире нет. Ни у них нет, ни у нас… Потому что…

Юра опять замолчал, как бы вглядываясь в суть вещей.

– Почему?

– Потому что ничего нет. Ничего вообще. Нигде. Никогда не было. И никогда не будет.

И Юра показал кому-то в пространстве короткий и напряженно выгнутый волосатый фингер..."

https://e-libra.ru/read/467818-taynye-v … zi-si.html

0

19


Да сскаты вы все . сскатинские . Нате вам культуру в современной правда обработке

Отредактировано Шовинист (2019-06-28 23:16:40)

0

20

Я длиннее могу процитировать

Миттельшпиль
Taken: , 1
Участок тротуара у «Националя» – последние десять метров Тверской улицы Горького – был обнесён деревянными столбиками, между которыми на холодном январском ветру раскачивалась верёвка с мятыми красными флажками. Желающим спуститься в подземный переход приходилось сходить с тротуара и идти вдоль припаркованных машин, читая яркие оскорбления на непонятных языках, приклеенные к стёклам изнутри. Особенно обидной Люсе показалась надпись на огромном обтекаемом автобусе – «We show you Europe». Насчёт «We» было ясно – это фирма, которой принадлежал автобус. А вот кто этот «you»? Люсе что-то подсказывало, что имеются в виду не желающие прокатиться иностранцы, а именно она, а этот залепленный снегом автобус – и есть Европа, одновременно близкая и совершенно недостижимая. Из-за Европы выглянула красная милицейская харя и ухмыльнулась настолько в такт люсиным мыслям, что она рефлекторно повернула назад.

Поднявшись по ступенькам на площадку перед «Интуристом», она подошла к ларьку, где продавали кофе. Обычно перед ним топталась очередь минут на пять, но сегодня из-за мороза было пусто и даже плексигласовое оконце было закрыто. Люся постучала. Девушка, дремавшая возле гриля, встала, подошла к стойке и со знакомой ненавистью глянула на люсину лисью шубу («пятнадцать кусков», как её называли подруги), лисью шапку и на чуть тронутое дорогой косметикой лицо, глядевшее на неё из заснеженного тёмного мира.

– Кофе, пожалуйста, – сказала Люся.

Девушка сунула два кофейника в песок на плите, взяла рубль и спросила:

– Не холодно так, весь вечер на панели?

«Сука, а?» – подумала Люся, но в ответ ничего грубого не сказала, взяла кофе и отошла к столику.

Сегодня день был не очень удачный. Точнее сказать, совсем неудачный – возле «Националя» гужевались одни пьяные финны, и то, похоже, какие-то рыболовы. Мелькнул только седоватый худой француз с выпуклыми развратными глазами – но, прошмыгнув раза два мимо Люси, так ничего и не сказал, кинул на лёд возле урны пустую пачку «Житан», сунул руки в карманы дублёнки и исчез за углом. Мороз. Холодно было так, что даже шофёры, торгующие сигаретами, презервативами и пивом, перенесли свою особую экономическую зону с улицы в узкий тамбур «Националя», где шутливо переругивались с весельчаком швейцаром:

– Это ты раньше был в гэбухе полковник, а сейчас такое же говно, как все… Или ты, может, весь холл купил? У нас тоже права человека имеются…

Люся зашла к ним, купила за четвертной «Салем» у какого-то дедуни с разъеденным носом и вышла опять на мороз. Фирма дрыхла по своим номерам или глядела в окна на мигающий разноцветными огнями замёрзший город и совсем, похоже, не думала о люсином нежном теле.

«Пойти, что ли, в „Москву“?»

Люся брезгливо поглядела на серый имперский фасад, украшенный двухметровыми синими снежинками на белых полотнищах – от ветра по ткани проходили волны, и снежинки казались огромными синими вшами, шевелящимися на холодной стене.

«Хотя там тоже тухло…»

У подъезда «Москвы» было действительно безрадостно: снег, завывание ветра – так и казалось, что из-за колонн сейчас выйдут ребята с простыми открытыми лицами, в шинелях, с овчарками на широких брезентовых ремнях. Внутри, в больших мраморных сенях, пьяная восточная компания пела какой-то древний боевой гимн, а с третьего этажа долетала другая музыка – ресторанная, блеющая:

– Воу-оу, ю-ин-зи-ами-нау…

Люся сдала шубу и шапку, поправила невесомый свитер с серебряными блёстками и пошла на второй этаж. Хоть место было и гнилое, а всё же именно здесь осенью Люся сняла немца на триста марок и два флакона «Пуассона» с распылителем. Лучше всего – это какой-нибудь пожилой коммивояжёр с полоской от обручального кольца на волосатом безымянном пальце – толстячок, уже обтяпавший свои дела с соввластью и ждущий теперь от дикой северной земли в меру сладкого и опасного приключения. Такой клиент не торчит на ступенях «Интуриста», а идёт в угол потемнее, вроде «Москвы» или даже «Минска», от страха платит много, да и не заразный наверняка. А в запросах трогательно прост. Но встречается он редко и, главное, непредсказуемо – это как рыбу удить.

Люся взяла два коктейля, села за угловой столик в баре, щёлкнула зажигалкой и дунула дорогим дымом в тёмный потолок. Вокруг было почти пусто. За столиком напротив сидели два морских офицера в чёрной форме – лысые, с гробовыми лицами. Перед каждым желтело по нетронутому стакану с коктейлем, а на полу под столиком стояла бутылка водки – они пили через длинную пластиковую трубочку, передавая её друг другу таким же спокойным и точным движением, каким, наверно, нажимали кнопки и переключали тумблеры на пультах своего подводного ракетоносца.

«Допью – и домой», – подумала Люся.

Заглушая музыку с третьего этажа, заиграл магнитофон, и тут вдруг у Люси по спине прошла слабая судорога. Это была старая песня «Аббы» – что-то про трубача, луну и так далее. В восемьдесят четвёртом – или восемьдесят пятом? – именно её всё лето крутил старенький катушечный «Маяк» в штабе стройотряда. Где ж это было? Астрахань? Или Саратов? Господи, со странным чувством подумала Люся, вот ведь забросила жизнь. Сказал бы кто тогда, даже в шутку – сразу бы в рожу получил. И главное, как-то всё само собой вышло. Или не само?

– Па-а-звольте вас пригласить.

Люся подняла голову. Перед ней стоял чёрный морской офицер, без выражения глядел ей в лицо и чуть покачивал длинными руками, вытянутыми вдоль туловища.

– Куда? – не поняла Люся.

– На танец. Армия – это танец. Танец рождает свободу.

Люся открыла было рот, а потом неожиданно для самой себя кивнула головой и встала.

Чёрные руки, как замок на чемодане, сщёлкнулись у неё за спиной, и офицер стал мелкими шагами ходить между столиков, увлекая Люсю за собой и норовя прижаться к ней своим чёрным кителем – это был даже не китель, а что-то вроде школьной курточки, только большой и с погонами. Перемещался офицер совершенно не в такт музыке. Видно, у него внутри играл свой маленький оркестр, исполнявший что-то медленное и надрывное. Из его рта веяло водкой – не перегаром, а именно холодным и чистым химическим запахом.

– Ты чего лысый-то? – спросила Люся, чуть отпихивая офицера от себя. – Ведь молодой ещё.

– Семь лет в стальном гробу-у, – тихо пропел офицер, подняв на последнем слове голос почти до фальцета.

– Шутишь? – спросила Люся.

– В гробу-у, – протянул офицер и откровенно прижался к ней.

– А ты знаешь хоть, что такое свобода? – отталкивая его, спросила Люся. – Знаешь?

Офицер что-то промычал.

Музыка кончилась, и Люся, без всяких церемоний отделив его от себя, вернулась к столику и села. Коктейль был на вкус отвратительным; Люся отодвинула его и, чтобы чем-нибудь себя занять, раскрыла на коленях сумочку. Раздвинув страницы лежащего между пудреницей и зубной щёткой номера «Молодой гвардии» (зная, что этого журнала никто никогда не откроет, она прятала в нём валюту), она стала на ощупь считать зелёные пятерки, вызывая в памяти благородное лицо Линкольна и надпись со словами «legal tender», которые она переводила как «легальная нежность». Бумажек оставалось всего восемь, и Люся, вздохнув, решила попытать счастья на третьем этаже, чтобы не мучила потом совесть.

Дорогу наверх преграждал толстый бархатный шнур, перед которым толпились совки, желающие попасть в ресторан, а узкий остававшийся проход был заполнен сидящим на табурете старшим официантом в синей форме с какими-то жёлтыми нашивками. Люся кивнула ему, перешагнула шнур, поднялась в ресторан и свернула в кафельный закуток перед буфетом. Там как раз стоял знакомый официант Серёжа и через пластмассовую воронку переливал остатки шампанского из множества бокалов в бутылку, уже перехваченную салфеткой и стоящую в ведёрке.

– Привет, Серёжа, – сказала Люся, – как сегодня?

Серёжа улыбнулся и помахал ей рукой – он относился к Люсе с тем бескорыстным уважением и симпатией, с каким, наверно, знатный токарь думает субботним вечером о знакомом асе-фрезеровщике.

– Ерунда, Люсь. Два поляка драных и Кампучия с тяпками. Ты в пятницу приходи. Нефтяные арабы будут. Я тебя к самому потному посажу.

– Боюсь я эту Азию, – вздохнула Люся. – Я как-то с одним арабом работала – ты, Сергей, не поверишь. Он с собой в чемодане дамасскую саблю возит – она сворачивается, как этот… – Люся показала руками.

– Ремень, – подсказал Сергей.

– Нет, не ремень, а этот… Метр складной. Он без этой сабли возбудиться не может. Всю ночь её из руки не выпускал, подушку пополам разрубил. Я к утру вся в пуху была. Хорошо, там ванная в номере…

Серёжа посмеялся, подхватил поднос с шампанским и убежал в зал. Люся задержалась на секунду у мраморного ограждения, чтобы поглядеть на расписной потолок – в его центре была огромная фреска, изображавшая, как Люся смутно догадывалась, сотворение мира, в котором она родилась и выросла и который за последние несколько лет уже успел куда-то исчезнуть: в центре огромными букетами расплывались огни салюта, а по углам стояли титаны – не то лыжники в тренировочных, не то студенты с тетрадями под мышкой, – Люся никогда не разглядывала их, потому что всё её внимание притягивали стрелы и звёзды салюта, нарисованные какими-то давно забытыми цветами, теми самыми, которыми утро красит ещё иногда стены старого Кремля: сиреневыми, розовыми и нежно-лиловыми, напоминающими о давно канувших в Лету жестяных карамельных коробках, зубном порошке и ветхих настенных календариках, оставшихся вместе с пачкой облигаций от забытой уже бабушки.
При виде этой росписи Люсе всегда становилось грустно; стало и сейчас. Здесь её часто посещали мысли о бренности существования – а тут ещё вспомнилась знакомая, Наташа, которая нашла себе в мужья пожилого негра и уже совсем было собрала чемоданы, но совершенно неожиданно вместо хлебной и тёплой Зимбабве попала на мёрзлое советское кладбище. Кто её убил, было совершенно непонятно, но, видимо, это был какой-то маньяк, потому что во рту у неё нашли белую шахматную пешку.

Люся представила себе покрытый ледяной коркой сугроб, а в нём – свой труп с открытым ртом, из которого торчит белая пешка, и ей вдруг стало страшно оставаться в этом огромном, нечистом, орущем пьяными голосами и дребезжащем посудой здании.

Она быстро вышла из зала и пошла вниз, к гардеробу. Видно, что-то произошло с её лицом – старший официант посмотрел на неё и сразу отвёл удивлённый взгляд в сторону. «Успокойся, дура, – велела себе Люся, – как с такими мыслями работать будешь? Никто тебя не убьёт». Музыка из ресторана была слышна внизу даже лучше, чем на третьем этаже, – тише, но отчётливей.

– Воу-оу, – Бог весть в какой раз провыл за сегодня певец, хлопнула дверь, и то же самое завыл ветер.

У подъезда стояла девушка в чёрном кожаном балахоне и зелёной шерстяной шапочке. Из её кармана торчал номер «Молодой гвардии», и Люся поняла, что это коллега. Да и без журнала можно было догадаться.

– Дай сигарету, – попросила девушка.

Люся дала, и девушка закурила.

– Как там? – спросила она.

– Пустота, – ответила Люся, – пьяные матросы какие-то и совки. В «Интурист» пойти, что ли?

– Только что оттуда, – ответила девушка. – Там берёза сидит, Аньку сегодня опять повязали. Её кубинский генерал кокаином угостил, так ей, дуре, так стало радостно, что она официанту двадцать долларов сунула на чай. А официант идейный оказался, в Сальвадоре контуженный. Он ей говорит: попалась бы ты мне, сука, в джунглях, я б тебя сначала ребятам отдал для потехи, а потом – голой жопой в термитник. Я, говорит, кровь проливал, а ты страну позоришь.

– Ещё подумать надо, кто страну позорит. А чего они обнаглели так? Опять на венских переговорах тупик?

– Да при чём тут переговоры? – сказала девушка. – Это что-то новое идёт. Ты про Наташу слышала?

– Про какую? Которую убили, что ли? – стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, спросила Люся.

– Ну. Которую с пешкой во рту в сугроб бросили.

– Слышала. И что?

– А то, что позавчера у «Космоса» Таньку Поликарпову нашли. С ладьёй.

– Таньку замочили? – похолодела Люся. – Неужто гэбэ? Или рэкет?

– Не знаю, не знаю, – задумчиво сказала девушка. – Не похоже. Валюту не взяли, сумку с продуктами – тоже. Только ладью положили в рот. Ну да ладно, чего об этом на ночь глядя…

Люся нервно полезла за сигаретой.

– Тебя как звать-то? – спросила она.

– Нелли, – ответила девушка, – а ты Люся, я знаю. Как раз Анька сегодня про тебя вспоминала.

Люся внимательно поглядела на собеседницу: ямочки на щеках, чуть вздёрнутый нос, подчернённые ресницы – Люсе казалось, что она уже видела где-то это лицо, видела много раз.

«Где же я её встречала? – напряжённо думала Люся, – да уж и не контора ли?»

– Я вообще в «Космосе» работаю, – сказала Нелли, словно прочтя её мысли, – только там неделю назад наряд на дверях сменили. А пока к новым подрулишь, состаришься. Они вчера француза не пускали, карточку в номере забыл. Он им кричит, чтоб в регистрационной книге посмотрели, а они – как столбы…

Люся вроде бы вспомнила.

– А я тебя в «Национале» видела, – неуверенно сказала она, – в баре. Платье у тебя классное.

– Какое?

– Коричневое с чёрным.

– А, – улыбнулась Нелли, – Ив Сен-Лоран.

– Врёшь.

Нелли пожала плечами. Возникла неловкая пауза, и тут какой-то молодой человек, уже несколько минут тёршийся рядом, сделал к ним шаг и фрикативно, с малоросским выговором, но очень отчётливо выговаривая слова, спросил:

– Эй, герлы, гринов не пихаете?

Люся брезгливо поглядела на его кроличью ушанку и куртку из плохой кожи, а потом только – на румяное лицо с рыжеватыми усиками и водянистыми глазами.

– Эх, берёза, – сказала она, – навезли вас в Москву. Да ты хоть знаешь, как мы грины называем?

– Как? – покраснев поверх румянца, спросил молодой человек.

– Доллары. И мы не герлы никакие, а девушки. Скажи своему командиру, что ваши словари уже десять лет говно.

Молодой человек хотел что-то сказать, но его перебила Нелли:

– Не обижайся, Вась. Мы ведь тоже такими, как ты, когда-то были. На вот тебе пять долларов, выпей кофе в баре.

Люся вздрогнула.

– Зря ты его так, – сказала Нелли, когда молодой человек побито скрылся за квадратной колонной. – Это ж Вася, постовой из Внешэкономбанка. Его каждую неделю присылают курс узнавать.

– Ладно, – сказала Люся, – я домой порулила. Увидимся ещё.

– Может, выпьем вместе?

Люся помотала головой и улыбнулась.

– Увидимся, – сказала она, – пока.

Дойдя с поднятой рукой аж до самого Манежа, Люся всерьёз замёрзла. Холодно было лицу и рукам, и, как всегда на морозе, тупо заныли груди. Она поймала себя на том, что морщится от боли, вспомнила о наметившейся на лбу морщинке и постаралась расслабить лицо, и через несколько минут боль отпустила.

Такси, не останавливаясь, пролетали мимо, издевательски подмигивая своими зелёными огоньками. Таксисты в основном торговали водкой и только изредка, для души, брали приглянувшихся им пассажиров, поэтому Люся даже и не поднимала руку навстречу салатовым «Волгам» – ждала частника. Один – очкарик в раздолбанном «Запорожце» – остановился, выслушал адрес и сухо спросил:

– Сколько?

– Четвертной.

Очкарик, не ответив, отрулил.

Люся всё никак не могла отделаться от эха разговора на ступенях «Москвы». «Таньку замочили», – бессмысленно повторяла она про себя. Смысл этого словосочетания как-то не доходил до сознания. Становилось совсем холодно, и опять заныла грудь. Ещё можно было успеть в метро, но потом пришлось бы полчаса брести по обледенелому проспекту имени какого-то звероящера – одной, в дорогой шубе, вздрагивая от пьяного хохота ветра в огромных бетонных арках. Она совсем уже было решила, что вечер кончится именно так, когда рядом вдруг остановился маленький зелёный автобус – «пазик» с двухбуквенным военным номером.

За рулём сидел офицер – тот самый танцор из ресторана, только теперь он был в чёрной шинели и надетой набекрень пилотке с большим жестяным гербом.

– Садись, – сказал из салона второй лысый и чёрный, – не бзди.

Люся заглянула в полутёмный салон и с удивлением увидела Нелли, сидящую в вольной позе на боковом сиденье, возле моряка.

– Люся! – весело крикнула та. – Залазь. Морячки смирные. Мимо меня едут, а там – тебе куда?

– Крылатское, – сказала Люся.

– Тоже Крылатское?! Ну, подруга, мы, значит, соседи. Садись давай…

Второй раз за сегодня Люся поступила странно – вместо того чтобы послать всю компанию подальше, как сделала бы любая серьёзная конвертируемая девушка, она, согнувшись, шагнула вверх по ступеням, и сразу же автобус сорвался с места, лихо развернулся и понёсся мимо Большого театра, «Детского мира», мимо памятника знаменитому художнику и его огромной мастерской – в какие-то тёмные, завывающие улочки, перекрытые полуразвалившимися деревянными заборами, чернеющие провалами пустых окон.

– Я Вадим, – сказал второй лысый. – А это (он кивнул на сидящего за рулём) Валера.

– Валер-р-ра, – повторил тот, как бы вслушиваясь в непонятное слово.

– Хочешь водки? – спросил Вадим.

– Давай, – ответила Люся, – только через трубочку.

– Почему это через трубочку? – спросила Нелли.

– А они через трубочку пьют, – сказала Люся, принимая тонкий и мягкий конец трубочки и поднося его к губам.

Пить так водку было тяжело и неприятно, но всё же занятней, чем из горлышка.

– Как вам, девочки, живётся весело, – прошептал Вадим, – а мы…

– Не жалуемся, – сказала ему Нелли, – а мне, если можно, в стакан.

– Сделаем…

Люся вдруг заметила, что в автобусе тоже играет музыка – рядом с Валерой на чехле мотора лежал кассетник. Это были «Бэд бойз блю». Люся очень их любила – конечно, не саму музыку, а её действие. Всё вокруг постепенно становилось простым и, главное, уместным – тёмные внутренности автобуса, два поблёскивающих военно-морских черепа, Нелли, покачивающая ногой в такт мелодии, мелькающие в окне дома, машины и люди. Начала действовать водка; неясная грусть пополам с отчётливым страхом, вынесенная Люсей из «Москвы», улетучилась. И обычная девичья, целомудренная в своей безнадёжности мечта о загорелом и человечном американце овладела люсиной душой, и так вдруг захотелось поверить поющему иностранцу, что у нас не будет сожалений и мы ещё улетим отсюда в машине времени, хотя давно уже трясёмся в поезде, идущем в никуда.
«A train to nowhere… A train to nowhere…»

Кассета кончилась.

Автобус выскочил на какую-то широкую дорогу, по краям которой стояли обледенелые деревья, и поехал за грузовиком с жёлтой табличкой «Люди» на заднем борту – в кузове тяжело громыхало что– то железное, и этот лязг словно разбудил Люсю.

– А мы куда катим-то? – вдруг спросила она, озаботившись тем, что места вокруг мелькали незнакомые и даже не очень московские.

– Ни-ч-ч-че-во, – громко сказал Валера за рулём, и обе девушки вздрогнули.

– Да понимаешь, заправиться надо, – оживлённо сказал Вадим, – бензина до Крылатского не хватит.

– И далеко это? – спросила Люся.

– Да нет, есть тут рядом колонка, где за талоны…

Слово «талоны» окончательно успокоило Люсю.

– А мы, девочки, на флоте служим, – заговорил Вадим. – На гвардии подводном атомоходе «Тамбов». Это, можно сказать, такой большой подводный бронепоезд с дружным, как семья, экипажем. Да… Семь лет уже.

Он снял пилотку и провёл ладонью по тускло блеснувшему черепу.

Автобус свернул на боковую дорогу – узкую, с какими-то бетонными дотами по бокам, – уже, кажется, вокруг был не город, а сельская местность; на небе, как глаза давешнего француза, выпукло горели холодные развратные звёзды, и шум мотора показался вдруг странно тихим, а может, просто исчезло гудение ехавших вокруг грузовиков.

– Океан, – говорил Вадим, обнимая Нелли за плечи, – огромен. Во все стороны, куда ни посмотришь, уходит его бесконечный серый простор. Сверху – далёкий звёздный купол с плывущими облаками… Толща воды… Огромные подводные небеса, сначала светло-зелёные, потом – тёмно-синие, и так на сотни, тысячи километров. Гигантские киты, хищные акулы, таинственные существа глубин… И вот, представь, в этой безжалостной вселенной висит тоненькая скорлупка нашей подводной лодки, такая… такая, если вдуматься, крохотная… И горит жёлтой точкой иллюминатор в борту, а за ним – партсобрание, и Валера делает доклад. А вокруг – пойми! – океан… Древний великий океан…

– При-е-ха-ли, – сказал Валера.

Люся подняла голову и поглядела по сторонам. Автобус стоял на заснеженной равнине, метрах в тридцати от пустого шоссе. Двигатель заглох, и стало совсем тихо. За окном страшно мигали звёзды и виднелся далёкий лес. Люся вдруг удивилась, что вокруг довольно светло, хоть нет ни одного огонька, а потом подумала, что это, наверно, снег отражает рассеянный звёздный свет. От выпитой водки было уютно и безопасно – мелькнула, правда, мысль, что происходит что-то не то, но сразу и исчезла.

– Чего приехали-то? Шутишь? – резким голосом спросила Нелли.

Вадим снял с её плеча свою руку и теперь сидел, уткнувшись лицом в сложенные ладони, и тихо хихикал. Валера выскочил из кабины, и через секунду с выдохом раскрылась дверь в салон. С мороза влетели клубы пара; Валера медленно и как-то торжественно поднялся по ступеням. В полутьме выражение его лица было неопределимым, но в руке у него был пистолет «макаров», а под мышкой – большая ободранная шахматная доска. Не оборачиваясь, одним толчком левой руки он закрыл дверь, пискнувшую на морозе резиной, и махнул пистолетом Вадиму.

Люся соскользнула с лавки и, со страшной скоростью трезвея, попятилась в конец салона. Нелли тоже подалась назад, споткнулась обо что-то на полу и чуть не упала на Люсю, но всё же удержалась на ногах.

Валера стоял на передней площадке, держась за наведённый на девушек пистолет, как за поручень. Вадим встал рядом, одной рукой вытащил пистолет, а другой взял у Валеры доску и высыпал из неё шахматы на кожух мотора. Потом он замер, будто забыв, что делать дальше. Валера тоже стоял неподвижно, и между двумя силуэтами, словно вырезанными из чёрного картона, старательно мигала на приборном щитке зелёная лампочка, сообщая создавшему её разуму, что в сложном механизме автобуса всё в порядке.

– Мальчики, – тихо и ласково сказала Нелли, – всё сделаем, что захотите, только шахматы спрячьте…

«Шахматы!» – повторила про себя Люся, и до неё наконец дошло.

Слова Нелли словно включили моряков.

– При-е-ха-ли, – повторил Валера и взвёл пистолет. Вадим поглядел на него и сделал то же.

– Давай, – сказал Валера, и Вадим, отвернувшись, положил свой «макаров» на кожух мотора и склонился над каким-то пакетом, лежащим возле горсти шахматных фигур. Люся не могла понять, что он делает, – Вадим чиркал спичками, заглядывал в какую-то бумажку и опять нагибался к затянутой коричневым дерматином поверхности, где у нормальных шоферов лежат пачки талонов, жестянка с мелочью и микрофон. Валера стоял неподвижно, и Люсе пришло в голову, что его вытянутая рука сильно устала.

Наконец Вадим закончил свои приготовления и сделал шаг в сторону.

На чехле мотора, превратившемся в странного вида алтарь, горели четыре толстые свечи. В центре образованного ими квадрата поблёскивала раскрытая шахматная доска, на которой, далеко вклиниваясь друг в друга, стояли чёрная и белая армии; их ряды были уже довольно редки, и Люся, чьи чувства предельно обострил ужас, вдруг ощутила драматизм столкновения двух непримиримейших начал, представленных грубыми деревянными фигурками на клетчатом поле, – ощутила, несмотря на полное равнодушие к шахматам, которое она испытывала всю жизнь.

У края доски, занятого чёрными, стоял небольшой металлический человек, худой, в пиджаке, со втянутыми щеками и падающей на лоб стальной прядью. Он был сантиметров двадцати ростом, но казался странно огромным, а из-за подрагивающего пламени свечей – ещё и живым, совершающим какие-то мелкие бессмысленные движения.

– Таз-з-зик, – сказал Валера, и Вадим достал откуда-то из кабины маленький эмалированный таз. Он поставил его на пол, выпрямился, и они опять замерли.

– Ребята, не надо, – услышала вдруг Люся свой незнакомый голос, услышала и поняла, что допустила ошибку, потому что две чёрные фигуры снова пришли в движение.

– Ты, – сказал Валера, указывая на Нелли.

Нелли вопросительно ткнула в себя большим пальцем, и двое в чёрном синхронно кивнули головами. Нелли пошла вперёд, жалко покачивая французской сумочкой, ремешок которой она сжимала в кулаке. Дойдя до середины салона, она остановилась и оглянулась на Люсю. Люся ободряюще улыбнулась, чувствуя, как на её глазах выступают слёзы.

– Ты, – повторил Валера.

Нелли пошла дальше. Дойдя до двух чёрных фигур, она остановилась.

– Девушка, – казённым голосом сказал Вадим, – пожалуйста, сделайте ход белыми.

– Какой? – спросила Нелли. Она казалась спокойной и безучастной.

– На ваше усмотрение.

Нелли поглядела на доску и передвинула какую-то фигуру.

– Теперь, пожалуйста, встаньте на колени, – тем же тоном сказал Вадим.

Нелли опять оглянулась на Люсю, неправильно перекрестилась и медленно встала на колени, откинув край юбки. Валера спрятал пистолет и вытащил из кармана длинное шило.

– Наклонитесь над тазиком, – сказал Вадим.

– Таз-з-зик, – сказал Валера.

Нелли втянула голову в плечи.

– Я повторяю, наклонитесь над тазиком.

Люся зажмурилась.

– При-е-ха-ли, – сказал вдруг Валера.

Люся открыла глаза.

– При-е-ха-ли, – опуская руку с шилом, повторил Валера, – конь так не ходит.

– Да ведь это не важно, – успокаивающе проговорил Вадим, беря Валеру под руку, – совсем не важно…

– Не важно? Ты хочешь, чтобы он опять проиграл? Да? Они тебя тоже купили? – визгливо выкрикнул Валера.

– Успокойся, – сказал Вадим, – пожалуйста. Хочешь, она переходит?

– Он опять проиграет, – сказал Валера, – и опять из-за тебя, дура проклятая.

– Девушка, – напряжённо сказал Вадим, – встаньте и сделайте нормальный ход.

Нелли поднялась с колен, поглядела на Валеру и увидала в его руке подрагивающее шило. Дальше всё произошло очень быстро – Нелли, видимо, наконец поняла, что происходящее действительно происходит. Она схватила металлического человека за голову и с криком обрушила его кубический постамент на чёрную пилотку Валеры, который сразу же, будто по уговору, свалился в ступенчатую яму у передней двери.

Люся сжала ладонями уши, ожидая, что Вадим сейчас начнёт стрелять из пистолета, но он вместо этого быстро сел на корточки и закрыл голову руками. Нелли ещё раз взмахнула металлическим человеком, и Вадим взвыл от боли – удар пришёлся по пальцам, – но не изменил позы. Нелли стукнула его ещё раз, но он по-прежнему остался в неподвижности, только спрятал ушибленную кисть под пальцы здоровой и сказал тихо:

– Уй, сука.

Нелли замахнулась было в третий раз, но заметила пистолет, оставленный Вадимом возле шахматной доски, швырнула на пол металлическую фигуру, схватила пистолет и навела на закрытого от Люси металлической загородкой Валеру.

– Бросай оружие, – хриплым, мужским голосом сказала она. – А ну быстро!

За загородкой послышалось копошение, потом оттуда вылетел пистолет – Валера подбросил его почти к самому потолку – и стукнулся о пол. Нелли быстро подняла его и сказала:

__________
В двух словах расскажите про что я процитировал
Я не читал
Расскажете - продолжу цитирование. Мне не в лом, насяльника поддержать в этом благородном деле впердения массовой культуры в бескультурные массы

Отредактировано Berton (2019-06-29 11:19:59)

0


Вы здесь » СВОБОДНАЯ ФОРА Credo quia absurdum » Политика и не только (текущие темы) » Что такое русская культура